Warning: mysql_query() expects parameter 2 to be resource, null given in /home/users/d/doshinkan/domains/afganistana.net/admin/modules/global.php on line 36
Хара

Алма-ата Тревога Марш Север Хара После Речеван Медрота 1980 год Замкомбриг Тора-Бора Уроды
  



 

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ

 

Этот рассказ начал писаться в 1984 году (Сегед, Венгрия), затем продолжен в 1989 (Тбилиси), в 1999 (в Москве) и закончен 7 января 2010 года в Москве.
Пять часов утра. Поселок Хара. 11 мая 1980 года.
 - Приготовится.
 - Проснулись, воины, - повторяет за техником старший лейтенант Заколодяжный, ныне исполняющий обязанности командира первой роты. - Связь есть? – радист, сидящий в ногах, как ангел кивает головой. Вибрация вертолета усиливается.
 Транспортно-боевые Ми-8 планируя ко дну ущелья, медленно опускаются к земле. Командир экипажа рассмотрел внизу ровную площадку, удобную для десантирования. Он что-то говорит второму пилоту. Рев двигателя мешает расслышать слова. Тот кивает в ответ головой. Хотя сумрак все еще не дает рассмотреть землю, уже не так темно. И если постараться, то можно увидеть и дома, деревья, заросли кустарника, дорогу и ленту бурной реки, расчертившую ущелье на две части. Вертушка замирает на высоте около пяти метров над желтым полем сухого мака. Из-под его пуза взметнулась пыль. Борт дрожит как в лихорадке, словно зависание дается с огромным трудом.
 - Пошел, - орет техник, отведя в сторону аппарель с закрепленным ПК.
 Перед лицом земля с прижатыми воздушным потоком колосьями мака. Заколодяжный повторяет «пошел», выталкивая за борт первого солдата. Тот летит секунды две, затем грузно стыкуется с землей. Высота, над которой завис вертолет, уже не превышает трех метров. Очередной солдат приземляется прямо в маковое поле.
Мгновение назад, словно десантники из фильма «Чужой – 2» с Сигурни Уивер в главной роли, бойцы первой волны из батальона Перевалова, улетевшего в Москву на сдачу экзаменов в Академию, летели за своей судьбой. А сейчас, покидая вертолеты, зависшие над землей у поселка Хара, провинции Кунар, падали вниз, грузно оббивая песчаные террасы тяжелыми ботинками, поднимая густую пыль. Задыхаясь от волнения и разряженного воздуха. Высота точки сброса превышала 2500 метров над уровнем моря.
 Тем временем минуло пять секунд, а внутри первого вертолета никого не осталось, последним прыгал Заколодяжный. Больно ударившись о террасу ногами, он оглянулся по сторонам. Справа и слева от него над полем, каменной дорогой, над песчаным берегом реки зависли огромные стрекозы, освобождаясь от живого груза. Словно спелые гроздья винограда, солдаты падали на землю, приземляясь на головы своих товарищей. Но все, как только касались ботинками земли, словно угорелые бежали к недалекой гряде вершин, застывшей над головой сказочными великанами.    
Когда под каблуками хрустело маковое поле, восток окончательно посветлел, хотя темень все еще скрывала подножья гор. Сухие бутоны мака, мирно покачиваясь на ветру, рассматривали странных существ, с выпученными глазами, лезущих в горы. Тяжелый ботинок одного из солдат наступил на стебель, и тот треснул с характерным хрустом, вдавливаясь в грунт, а каблук, оставил на земле следы с черными крапинки маковой дроби, растворившимся в пыли.
 - Игорь, твои все сошли? – пригибаясь под лопастями вертушек, крикнул мне Заколодяжный, коснувшись высокими ботинками желтого песка.
 - Да, все, - отвечаю, осматривая своих бойцов внимательным взглядом. Никто не отстал, и то хорошо, думаю, взбираясь на гребень вслед за идущим впереди командиром роты с почерневшей от выступившего пота спиной
 Каждый десантник тащил на плечах боекомплект в тысячу патронов, две мины, гранаты Ф-1 или РГД, а также автомат, каску, сухой паёк, пару запасных рожков, флягу с водой, всего, с обмундированием, около сорока килограмм. Почти касаясь головой земли, мы цеплялись за гранит окровавленными пальцами, стремясь добраться до вершины как можно быстрей. Последними шли минометчики, неся ствол, плиту и двуногу. Вес плиты – 18 кг. Плюс вещмешок. Автомат. Каска. На высоте около трех тысяч метров это неподъемный груз. Рты хватают воздух, как пищу, пережевывают и глотают, насыщая легкие кислородом. Идти тяжело, но надо. Кто выше – тот прав. Первый Закон войны.
Из всех сил отталкиваясь от земли, мы заставили её вращаться чуть быстрей. Испарина покрывает кожу. Справа и слева видны натуженные лица, и черные от пота гимнастерки. Падающих от усталости бойцов поднимают за локти более выносливые товарищи.
 -  На… высоту… с отметкой… . Это туда, - без адаптации Серега Заколодяжный чувствует спазмы в мышцах, слабость и одышку. На такой высоте днем даже вертолеты не летают – не тянет движок, чего уж говорить о людях. В его руках карта, сложенная в гармошку. Говорить на ходу тяжело. Он задыхается, и произносит слова с короткими паузами. Иногда замирает, опираясь на колено, чтобы восстановить дыхание.
 - Хорошо, - старший лейтенант Шорников идет рядом, периодический поправляя автомат, сползающий к ногам. Ему тоже тяжело.
 - Давай… всех… наверх.
 В лицо бьет поднятая ветром субстанция из сухой травы и песка. Груженая под завязку боеприпасами, выброшенная на три километра вверх физически не готовая к бою рота занимает ближайшую вершину. Без командиров, так уж сложилось, что в тот момент никого из них не было в подразделении, Перевалов – командир батальона, улетел в Москву, Олейнич – начальник штаба, валялся на базе с расстройством желудка. Батальоном командовал капитан Косинов – командир первой роты, не имеющий опыта руководства столь крупным подразделением в бою. Ни замполита батальона, ни помощника начальника штаба батальона. Никого! Словно командованию срочно понадобились мученики, о которых потом будут говорить с высоких трибун, играя желваками.
От слабости темнеет в глазах, многие бойцы, после десяти – пятнадцати метров, замирают, чтобы перевести дух. Нехватка воздуха чувствуется в каждом вдохе. Заколодяжный оглядывается на идущего рядом бойца.
- Быстрей!
Ползущая по его щеке слюна напоминает снег. Но у него нет сил пройтись по губам рукавом. Нас около ста человек.  Более половины из первой роты типа горные стрелки. Треть – взвод АГС. И два взвода минометчиков, мой, и лейтенанта Суровцева. Из четвертого десантного батальона. Я знаю, что большинство моих – не отслужило и шести месяцев. Некоторым так и не удастся даже нажать на курок АК-74. Никогда. Но это их крест, который  они уже начали тащить на своих спинах.
 Недавно отпущенные усы придают Заколодяжному облик матерого волка. Как и у всех, за спиной у него вещмешок с боеприпасами. Ему, как и солдатам, тяжело, но он не подаёт вида. Я вижу, как по его виску сползла капля пота, сверкнувшая в лучах восходящего солнца, и упала на черные камни. 
 Старший лейтенант Шорников, заместитель комроты по политчасти, выше и физический более вынослив, нежели Заколодяжный. Ему двадцать шесть лет. В нем чувствуется мужское начало. На солдат не кричит, но его приказы исполняются почти мгновенно. Он взбирается на валун, чувствуя, что если в ближайшее время не закурит – задохнется кислородом. С Заколодяжным, временно исполняющем обязанности командира роты, говорит с покровительственными нотками. Он старше его на пару лет. В армии это дистанция огромного размера.
 Чуть отстал от него командир взвода лейтенант Баранов, только в прошлом году окончивший Ленинградское военное училище. Он худощав, подвижен, нежели остальные, роста около ста семидесяти пяти сантиметров. В отличие от командира минометного взвода лейтенант Суровцева, не превышающего ста шестидесяти восьми сантиметров, его звонкий голос постоянно подхлестывает солдат как плеть рабов. Взбегает на высоту быстро. В его глазах читается желание прислужить. В отличие от того же Суровцева, более сосредоточенного, взгляд которого обращен внутрь себя. Этот менее разговорчив. Со стороны видно, с каким трудом даются ему метры вверх.
 Последним взбираюсь я, самый высокий из офицеров. Почти на сто восемьдесят два сантиметра возвышаюсь над землей. Мне легче остальных. Я жил и вырос в Тбилиси на высоте около полутора километров. И я почти не чувствую усталости, словно щенок от желания поиграть, живу ожиданием боя.
 Через двадцать минут первая рота достигла вершины хребта, наблюдая сверху, как высаживается из вертолетов вторая и третья. Это вторая волна десанта. Уже тогда время начало обратный отсчет, но мы об этом даже не догадывались. 
 - Команда занять оборону, - разносится над головами голос радиста.
 - Суровцев, - кричит Заколодяжный. - Замкнешь колонну при движении. Баранов, вместе с Шорниковым и Сальковым – основная группа.
 - А я куда? – тонет мой голос в шуме ветра, как звук скрипки на продувке симфонического оркестра и сейчас почти не слышен, я смотрю на командира роты как Мария Магдалена на Иисуса Христа.
 - Пойдешь первым. В  разведдозоре. А сейчас ждать команды.
 - Есть, - наблюдая за высадкой, я присел на холодный камень. Спрыгнувший на землю старший лейтенант Мамыркулов, мой друг, ростом напоминает шест в море маковой соломки, пригнувшись, выбегает на дорогу сквозь взметнувшуюся от лопастей пыль. Если я длинный, то Алик еще выше. За ним устремились подчиненные.
В небе, касаясь крыльями  облаков, летают самолеты – ретрансляторы, отмечая свой путь конверсионным следом. Возможно вскоре, кое-кто из операторов «бортов» поседеет, услышав наши переговоры со штабом. Но мне этого так и не узнать.
 Тем временем темнота рассосалась, и все более четко обозначились горы на противоположной стороне реки, ожив вспышками выстрелов. До них около пятидесяти метров. Считай – три плевка.
 - Передают, что с того берега открыли огонь, - сухо доложил радист.
 Я вижу, как её проутюжили НУРСами вертушки, белые полосы взрывов исчеркали черные скалы берега противоположного. До ушей донеслись частые ухающие звуки разрывающихся ракет. Затем наступила тишина.
 - Уже двое раненых, - вновь подал голос радист, сидя у ног Заколодяжного, как преданный пес.
 - В какой роте? – спросил Шорников, прикуривая очередную сигарету. Никотиновая зависимость доводит его до одурения. Лишь после третьей он почувствует, как по телу расползется долгожданная истома. 
 - Один в третьей, один во второй, - ответил, как эхо радист. И сразу засосало под ложечкой.
 Пять пятьдесят утра.
В молочной паутине рассвета первый батальон под командованием сухощавого капитана Косинова, третий год ждущего повышения, и мечтающего получить какой-нибудь Орден, который должен был стать для него трамплинов на более высокую должность, двигался в сторону сидевшего в засаде километров семи ниже по течению третьего батальона. Выстроившись на дороге, они шли растянутой толпой, озираясь по сторонам, готовые в любой момент изрыгнуть огонь автоматов. Рядом с Косиновым шел его друг-собутыльник капитан Князев, исполняющий обязанности начальника штаба батальона. Более безумной связки в командовании батальона трудно было представить.
 Змея третьей, а затем и второй роты изогнулась и скрылась за поворотом дороги, в километре от места, где расположились мы, наблюдая, как пыль медленно оседала на тропу и их плечи. Над головой, сверкая красными звездами, совершил боевой разворот Ми-8МТ. Горы, озаряясь восходом солнца, выкрасившим их ярко-желтой акварелью, отразились в голубой, до рези в глазах, реке. Более красивых рассветов я никогда и нигде в жизни не видел.
 - Красота-то, какая, - раздалось где-то внутри меня. Я осмотрелся, но, ни меня, ни голоса моей души никто не услышал.
 - Где-то здесь, две тысячи лет назад, солдаты Александра Македонского образовали своё государство. Говорят, что пуштуны – потомки тех солдат, - более начитанный Шорников вставил фразу, как кирпич в проем стены, наконец, докуривший свою сигарету. - Только среди них можно встретить русых. - Добавляет он, ни к кому не обращаясь.
 Неожиданная стрельба двух автоматов заставила схватить оружие и чуть не разорвала от страха сердце.
 - Что там? – заорал Заколодяжный, срывая голос. Все мгновенно вцепились в автомат, как попы в кадило чувствующие приближение бесов, а нервы мгновенно оголились. Коснись их ладонью – обожжешься.
 Я вскочил, и, не дожидаясь приказа, бросился к месту выстрелов. Там уже собралось человек десять.
 - Подстрелили шпионов, товарищ лейтенант, - послышался голос из-за валуна. Бойцы расступились, пропуская меня вперед. Продравшись сквозь сомкнутые плечи, метрах в двадцати от себя я увидел мальчишку лежащего на камнях.
 - Один убежал, а второго успели завалить, - доложил солдат с дрожью от волнения в голосе, а я тем временем смотрел на маленького-пуштуна, корячившегося от боли, сжимая рану на животе. Сквозь пальцы сочилась черная кровь. Агатовые от боли глаза вылезли из орбит, но мне не удалось расслышать его стон. Умер он, мгновение спустя, от выстрела в голову одного из бойцов, пуля расколола его череп на сотни осколков. А мне показалось, что я увидел тонкую белую дымку души, выскользнувшую из его рваной груди.
Худенькое тело лежит среди черных валунов. Босые ноги раскинуты в стороны. Руки сжимают рану на животе. Глаза, в которых отражается рассвет, открыты. А из расколотого пулей черепа вытекает белый, дымящийся, мозг.
 - Штаб батальона обстреливают  - доложил радист.
 Эхо донесло до нас звуки далекого боя. И если там во всю, отбивая чечетку, плясала Смерть, то здесь, на вершине, стояла мертвая тишина. Все молчали, стянутые мрачными мыслями. Что же там происходит? 
 Дом за зелеными листьями невысоких деревьев, у подножья вершины вызвал у меня интерес. Я заметил его только что, когда подошел к раненому. У подножья, дорога делала крутой поворот, и снизу он не был виден. Жажда боя медленно разгоралась в груди, и требовала хоть каких действий. Поэтому желание разведать, что там, грубо подтолкнуло меня в спину.
 - Серега, внизу какое-то строение. Пойду, проверю.
 - По осторожней там, - предупредил Заколодяжный, продолжая слушать радиста, дышащего эфиром.
 - Ранило еще двоих. Одного убило.
 - Кого, - задал вопрос кто-то из бойцов.
 - Не говорят, - ответил радист.
 Вдали раздавались редкие выстрелы, к которым мы быстро привыкли.
 Взяв с собой двух автоматчиков, я стал спускаться вниз. Через десять минут мы вошли в сад. Худая женщина лет тридцати с грудным ребенком на руках с двумя девочками постарше, одетыми в длинные платья, настороженно смотрели на приближающихся  незнакомцев. Мы подошли под взглядом их черных глаз, в которых если и светился страх, то я его не заметил. С собой на операции я часто брал сахар. Из опыта занятий спортом я знал, что при выбросе в кровь адреналина, снять дрожь можно сладким. Вынув кусок, я подал его маленькой девочке, взявшей подарок по принуждению. Позднее я заметил, что когда мы повернулись спиной, собираясь уходить, она отшвырнула его от себя.
 - Душман них? – спросил я её, от волнения путая фарси с немецким, впрочем, из фарси я знал лишь « чань афгани» - сколько афгани, «душман» – это понятно, «шурави» - советские. Попытка сложить из знакомых слов вопрос – где духи? не увенчались успехом. Поэтому использую старую методику, опробованную в годы Великой Отечественной войны, начал с немецкого.
 Та отчаянно закачал головой, словно собачка за стеклом автомобиля.
 - Проверим дом? – спросил меня рядовой Деревенченко, словно боевой конь, переминающийся с ноги на ногу. Это была первая операция для него и его брата близнеца, оставшегося на вершине.
 - Отставить.
 Расспросы ничего не дали, и еще через пару минут, я дал команду возвращаться. Все последующие события предполагали, что все это время мы (возможно) были на мушке у душманов. Один их них, возможно, навел перекрестье прицела и на мое сердце. Что его остановило от выстрела?
 Путь назад занял двадцать минут. В расползающимся под ногами щебне, мы с трудом находили опору. Наконец присоединились к своим, потные и раздраженные, что ничего не удалось взять, уселись на камни. На прошлой операции по прочесыванию, в начале апреля, после осмотра кишлака большинство военнослужащих обзавелись японскими часами, зажигалками, а у Денисевича я отобрал порнографические карты, лежащие ныне в правом кармане моей горной мабуты. В минуты безделья, их анализ – мое любимое занятие. И именно тогда, когда накатывает тоска по Родине.
 Прочесывание кишлаков, по шкале приоритетов, стояло на втором месте после игры в преферанс. Покидающие в панике дома жители, завидев шурави, порой оставляли такие ценности, что некоторые солдаты сами просились в такие операции, мечтая разжиться иностранным ширпотребом. Японские «Сейко» на моей левой руке были итогом экспроприации экспроприаторов. По В.И. Ленину.
 - Что там? – тем временем задал вопрос Заколодяжный, заметив, что я вернулся.
 - Какая-то женщина с детьми. Душманов, говорит, не видела.
 - Это ты, на каком с ней говорил, - улыбнулся Шорников, но я сделал вид, что не услышал вопрос. 
  Основные силы батальона давно скрылись за поворотом, и мне казалось, что мы остались одни на всем свете. Солнце палило, прожигая обмундирование насквозь. А время уже отсчитывало последние минуты тишины. Кому-то из нас осталось жить всего полчаса.  Я устроился на земле рядом с лейтенантом-десантником. Сидящим рядом лейтенант Баранов, поигрывал затвором автомата, словно пытался приструнить взбесившиеся нервы. Саша Суровцев безмятежно осматривал округу, стараясь запомнить её такой, какой видел сейчас. Тихую, спокойную, мирную и совсем не страшную. Я не знаю, о чем думал он в ту минуту, но мне кажется до сих пор, именно об этом. У него было удивительно чистое, одухотворенное лицо, как у ангела, всегда приходящего к сроку.
 


 - Игорь, у тебя девушка есть? – я оглянулся на него, прикидывая в уме, к чему это он.
 - Вроде. Аллой зовут. Она из Воронежа. Говорит, что любит, - ответил я, вспоминая улыбку девушки, которую считал своей. В тот момент, ей лицо было лучшее из воспоминаний в моей жизни.
 - Уверен? - скривился он.
 - Предчувствие, - отразил я его выпад.
 - Фото есть?
 Я вынул из кармана одну из порнографических карт и передал ему. Он внимательно осмотрел её, и серьезно ответил.
 - Красивая.
 На картинке белая женщина, брала минет у негра, встав на колени.
 - Обещала ждать, - я поднял глаза к небу, стараясь рассмотреть самолет, паривший в облаках. – А у тебя?
 Но в ответ он лишь скривился в ухмылке, словно хотел скрыть очевидное. Не слишком-то и настаивая на ответе, я, как и Баранов, передернул затвор автомата. Внутреннее чувство подсказывало мне, что здесь на вершине мы задержимся надолго. Поэтому я лег, ощущая спиной уже накалившиеся за два часа камни. Но не успел устроиться, чтобы привести дыхание в норму, как по рядам пронесся шумок.
 - Приготовится к движению, - крикнул Шорников, услышав слова радиста, поправляя кобуру с пистолетом, единственный из всех офицеров, взявший его с собой. Тогда никто не мог даже предположить, насколько он ему понадобится.
 А предчувствие вновь обмануло меня, как гадалка на тбилисском железнодорожном вокзале, уговорившая выслушать её. Обманула, сказав, что умру молодым. Видно я чем-то напугал Смерть, коли дожил до 21 века.
Восемь часов утра. Первый круг Ада.
По команде Шорникова, солдаты тяжело поднялись, сгибаясь под грузом боеприпасов и тяжких мыслей. Никто из нас, выстраиваясь в колонну, не мог допустить, что минует время и Судьба выставит всем счет. В мареве белого солнца, делая первый шаг по серым камням, мы не знали, что Бог уже отметился на многих из нас, предоставив одним право умереть, другим - мучительно жить. Дальше под ногами лежали угли Ада, на которые ступим, не подозревая о том.
 Подошва ботинок в металлических крюках цеплялась за расщелины камней, не позволяет свалиться в пропасть, лежащую справа. Мы идем гребнем по тропе, непонятно куда нас ведущей. Матовая дымка утреннего тумана растворилась в сверкающем голубизной небе. Между отрогами течет бурная река. Если замолкнуть, то услышишь её яростный рык. Первым сделал шаг в ад я, на несколько минут опередив основное ядро роты. Как-никак – разведгруппа. Сзади слышу хриплое дыхание десятка легких, судорожно глотающих воздух.
 Через пятьдесят метров тропа спускается вниз, к песчаной дороге. Я чувствую, как идти становится легче. Развилку проходим практически, не замечая её. Один путь ведет дальше по склону вершины, второй выводит на берег реки. Выбираю второй, он и более удобен, да и просто в глотке пересохло. Последние капли чая из фляги я влил в желудок час назад. Еще через десять минут сползаем с гор на широкую песчаную дрогу, ползущую вдоль бурного потока ледниковой воды. До неё около двадцати шагов. Бежим по песку сломя голову. В течение десяти минут, я и четверо моих бойцов наполняем фляги водой. Остальные отстали, таща миномет на своих хрупких плечах. Ледяная вода сводит судорогой руки, когда я опускаю их в реку. Раздаются два выстрела, взметнувшие брызги перед лицом, и мы, отбегаем от воды довольные, что удалось пополнить запасы. 
 Заметив, что рота на тропе разделилась, продолжаем свой путь. Над головой пролетают еще несколько пуль. Их отвратительный свист заставляет пригнуть голову. Но пока не страшно. Заколодяжный двигается вдоль вершины, а Шорников спустился, как и я к реке. Справа и слева от нас застыли горы. Опережаю роту метров на тридцать. Справа бурлит Печдара. Быстрое течение на середине снесло бы танк. Мы только что прошли мазанку с садом, на берегу. Вижу, слева у подножья горы стоит дом в оцеплении толстых дуванов. Свист пуль становится более назойливым, как жужжание мух над унитазом. Но нам везет или духи плохие стрелки. Непроизвольно, в предчувствии, заколотилось сердце…. Впрочем, вру. Никакого предчувствия не было.
 Тем временем, за спиной, подчиняясь приказу Шорникова, рота строилась в три колонны на открытой, всем ветрам, площадке, наполнив в реке фляги. Некоторые опираются спиной о камни, чтоб восстановить дыхание. Голос Шорникова тревожил всю округу. Расстояние между нами уже не превышает сорока метров. Вот и солнце, наконец, осветило узкую долину. И гулко застучало в груди. Спроси меня в тот момент, где скрывается страх, я с уверенностью показал бы на свое сердце. Уж и не помню, откуда возникло это чувство, словно под ногами неожиданно появилась пропасть. Я оглянулся на роту.
  Шорников стоял ко мне спиной, о чем-то переговаривая с лейтенантом Барановым. На пули они почти не обращают внимание. Вот начали движение. И тут…
 В брызнувшем с вершин огне сотен автоматов мгновенно утонул мир. Это нельзя назвать боем. Просто, неожиданно для нас, мир раскололся на тысячи осколков, и каждый попадал в чье-то тело. Человек десять сразу упали в песок, моментально почерневший, извиваясь, словно их руки коснулись обнаженных проводов. Остальные, превратившись в серое пятно безумия, рванули к реке. От свиста пуль заложило в ушах. Под ногами выростали кусты из песка. Скрывшись за ближайшим камнем, я смотрел на тяжело бегущих солдат, пытаясь криком привлечь их внимание, указывая рукой на дом, где их не могла достать смерть.
 Я видел Заколодяжного, идущему со взводом АГС ниже гребня вершины, огонь сотен автоматов почти не коснулся его. Сейчас он кричал, указывая куда-то вдаль. А его бойцы, отчаянно строчили поверх голов обезумевшей роты в душманов бежавших к ним и стреляющих от бедра. Расстояние между ними и группой Шорникова быстро сокращалось. Упавшие в песок десантники Суровцева, упорно, но не долго, сопротивлялись року. Я видел, как их разорванные стальными зубами тела от сотен попаданий, падали на камни, окрашиваясь в кумачные тона. Не будь их, кто бы добрался до воды, и спасся? Но всё произошло настолько стремительно, что, мне до сих пор кажется, что та бойня длилась не более пяти минут, ибо время спрессовалось до плотности свинца
 Сбитая кинжальным огнем сотен автоматов и двух крупнокалиберных пулеметов, рота со всего маху вбежала в реку. Это была глупость, но дно реки, им казалось единственным, безопасным местом в том кошмаре. Вода мгновенно, вспенившись от пуль, покраснела от крови. Я заметил лейтенанта Баранова по пояс в воде, стрелявшего себе за спину, и вновь расслышал свист над своей головой. Бросившись на помощь, я меньше всего думал о своем спасении. В ногах выросли кустики взрыхленного песка. В вое тяжелораненых слышались басы пулеметов, чьи пули превращают человека в два рваных куска мяса. Не считал, сколько раз нажимал на спусковой крючок, но помню, что все вокруг вращалось, искрило, горело вспышками выстрелов, и затягивалось сизым дымом из трясущихся стволов.
 Еще живых, но раненых солдат душманы добивали ножами. Длинными и широкими как ятаганы. Тех, кто успел добраться до реки, сносило течением, и их расстреливали в воде как мишень в тире. По красной от крови реке плыли десятки трупов, а небеса взирали на это сумасшествие равнодушным взором. Вот Шорников, останавливается по колено в воде, выхватывает пистолет. Чтобы перезарядить автомат, нет времени, и он бросает его в реку. Стреляет в духов, которые рядом, затем пытается прыгнуть в стремнину, но в этот момент тяжелая пуля ДША пробивает его спину. В брызнувшем фонтане крови видны его умирающие глаза.  
 Ни о чем, не думая, ловлю на мушку мятежника. Краем глаза вижу упавшее на дорогу тело, взметнувшее пыль. Отскакиваю к камням. Картинка перед глазами трясется, как изображение начинающего оператора. Но даже сквозь дым и поднятую пыль, видно, как много солдат погибло за эти минуты. Мою спину прикрывает рядовой Деревенченко. Звук его автомата раскалывает воздух под моим ухом. В круговерти огненных струй ищу свой путь, покрытый расцветшими бутонами гранат. Духи рядом, но пара Ф-1 останавливает их лихой наскок. Стреляем оба. Почти в упор. Пытаюсь прорваться к основным силам роты, но дорога закрыта свинцовой стеной. Тогда бежим, пригибаясь к земле ближе к горам. В тени валунов решаю прорваться к дому, где закрепился Заколодяжный.
Сзади, в маковом поле, мелкие очаги сопротивления огрызаются огнем. На звук их немного, человек пять - семь. Часть бойцов скрылась в складках местности, часть прорвалась к мазанке на берегу реки. Отмечаю этот факт чисто автоматический. Без обязательных, в таких случаях, выводов. Если есть такое понятие, как «горячка боя», то сейчас меня от неё трясет. В этот момент чувствую острую боль в бедре. От неожиданности, вскрикиваю. Задело. Скрывшись среди камней, осматриваю себя и, перевязав на бедре рану, вкалываю в мышцу пару кубиков «промедола». Мне повезло. Пуля была на излете, и, выдавив её пальцами из мяса, слышу характерный звук удара металла о камень. Кровь заливает левую штанину. А еще через пару минут, мы вбегаем в дом, где Заколодяжный, весь красный от ярости, орет на бойцов, подхлестывая их голосом, как надсмотрщик рабов.
 - У тебя, сколько человек, - кричит Сергей, заметив меня, выпуская в сторону гор пулю за пулей.
 - Только один, - киваю на рядового Деревенченко, бледного от мыслей. Где-то там, в ста метрах впереди остался его брат-близнец.
 - Просим помощи, - нудно зудит в микрофон радист. – Мы закрепились на окраине поселка. Основные силы роты разбиты. Осталось только два офицера и тридцать два солдата и сержанта.
 От жары и пыли евшей глаза, от ломоты в теле, от боли в бедре, а самое главное, от «промедола» сознание растекается, как пролитое молоко, и земля неожиданно сильно бьет меня по голове всей своей массой.
Поселок Хара. Продолжение
 Душманы, тем временем, непрерывно атакуют остатки роты, стремясь развить первый успех. Их плотные ряды покрыли все узкое пространство между рекой и основанием гор. Скрываясь в складках местности, они, перебегая от одного препятствия к другому, все ближе к одиноко стоящему дому, в котором мы закрепились. Бой достиг наивысшей точки кипения. Положение критическое. Впереди поле усеяно трупами духов и наших солдат. Кое-кто еще шевелится, но взметнувшие к небесам лезвия, обрывают из жизни.
 Перед нами враг. Опытный, коварный, подготовленный и умеющий воевать. Два года правительственные войска Афганистана не могли взять под свой контроль этот район, заселенный пуштунскими племенами. Это высокорослый народ с русыми волосами. С детских лет приученные к автомату, для них слово «мир» как бы и не существует, они владеют оружием как ковбои револьверами из фильма «Великолепная семерка». И каждого чужака считают личным врагом. Мы для них более чем враги. Уверен, большинство из них никогда не слышало об СССР и социализме, который мы собирались у них построить. Тяжело воевать с дикими племенами. А в горах воевать еще тяжелей.
Вот они рядом, в тридцати метрах от нашего дувана. Видны их покрасневшие от наркотиков глаза. И широко разинутые рты. Легко одетые, они бегут в галошах на босую ногу столь проворно, что не успеваешь взять их в прицел. Они рядом. Метрах в двадцати. В этот момент старший лейтенант Заколодяжный, напрягшись, ставит тяжелый АГС на прямую наводку. Тренога упирается в широкую стену дувана. Он орет, сжимая гашетку и в этом крике слышно такое ожесточение, которое я в нем не подозревал. Гранатомет трясется в руках, как ненормальный. Все пространство вмиг заволакивает белым дымом, оседающим гарью на лицах и потных спинах солдат, испуганно прижимающихся к внутренней стороне стены. 
 - Игорь, духи! – доносится до моих ушей его отчаянный крик.
 Подхлестнутый его храбростью, я тоже лезу на стену, и жму курок автомата. Ничего не соображая, ору, проклиная всех святых. Больше всего достается Христу. Остальные бойцы поддерживают Сережку, стреляя из щелей, пробитых в толстых стенах дома. Прицелиться не успеваем, лишь выпускаем очередь за очередью, меняя магазины, поливая пространство перед собой, как пожарники водой, сплошной струей из стали.
 Мятежников много, на глазок, человек семьдесят - восемьдесят. Никогда больше не видел за раз такую кучу душманов, собранную в одном вместе,  ближние, на расстоянии тридцати шагов. Роем злобных шмелей, пули, как когда-то тремстам спартанцам стрелы, закрывают солнце. Справа и слева падают убитые и раненые. Кровь брызжет на ботинки и лицо. Ладони дымятся от интенсивной стрельбы. Но отбойный молоток АГС ставит все на свои места. Некоторые снаряды пробивают врагам грудь, и сквозь дымящиеся дыры в теле, мне кажется, видны далекие горы. Не знаю, как остальные, но я к этой минуте сменил восьмой рожек. А бой, тем временем набирал обороты, как несущийся к финишу болид формулы один.
 - Товарищ старший лейтенант, вас командир бригады вызывает, - доносится до ушей Заколодяжного крик радиста.
 Но Сережка ничего не слышит, сжимая в руках трясущийся АГС. Он словно боевое привидение в белом дыму, но даже сквозь поволоку видны его прищуренные глаза, злобно сверкающие, как два лазера, пронзая атакующих духов насквозь. Если вы хотите сравнения - пожалуйста. Сейчас он походил на «бога войны» больше, чем вся 66 бригада вместе взятая.                
С девяти до одиннадцати часов. Второй круг Ада.
А бой в ущелье продолжался. За последние два часа мы выдержали более десяти неистовых атак, бесконечной чередой накатывающих на нас, как волны на берег во время осеннего шторма. Внутренний дворик дома с пристройками, где мы закрепились, не превышал пятидесяти квадратных метров. В одну из комнат складываем тяжелораненых, к одиннадцати часам в неё невозможно войти от пропитанного кровью пола. В другую – убитых.
 Шесть трупов, над которыми кружатся жирные мухи, истощают смрад. Тела раздуло, и казалось, одного укола достаточно, чтобы они взорвалось, как шарики, обрызгав стены кишками. От трупного запаха и жары кружится голова, но непрерывные атаки не позволяют даже на миг покинуть боевые порядки.
 Дважды вертолеты обрабатывали поле перед нами НУРСами, да прошлись по ближайшей высоте и противоположному берегу. Когда они появлялись, весь огонь духов переносили на вертушки, позволяя нам хоть немного прийти в себя. Но последний раз они обработали пропитанную кровью местность слишком давно. И уже час мы никак не могли вызвать помощь с воздуха.
- Степан, слева пара духов, - кричал Заколодяжный, обращаясь к пулеметчику, засевшему на последнем этаже трехэтажного строения. Отдаленно напоминающие башни, какие стоят в Северной Осетии. В ответ тот выпускает длинную очередь туда, куда указал командир. Уж чем мы были обеспечены под завязку, так это боеприпасами.
 Раскаленное солнце пронзало наши тела пятидесяти градусными лучами. Лицо и внешняя сторона рук покрылось тонким слоем жженой кожи. Прикосновение к ним вызывало боль.
 Бой то стихал, то вновь разгорался, превращаясь в некий монотонный экспресс, мчавшийся мимо по веткам железной дороги. Уже привыкшие к огню, мы почти не несли потери. Ползая под защитой стен, отчего медленно, но верно превращались в трубочистов, каких показывают в фильмах. 
 - Товарищ старший лейтенант, можно сбегать за водой? – обратился к Заколодяжному рядовой, невысокий паренек покрытый гарью и пылью, когда интенсивность боя спала до нуля.
 - Давай, только осторожно, - согласился командир, и бросил ему свою флягу.
 - Пацаны, давайте фляги, - кричит тот, собирая алюминиевую посуду, которую бросают ему со всех сторон.
 Всего набралось около двадцати. Часть, закрепив на поясе, часть, сжав в руке, он кивнул усталым солдатам, махнув на прощание рукой. Надеясь, что ему повезет. От жажды мы медленно сходили с ума, не зная, что нам предстояло обороняться почти десять часов, спасая единственное, что имело для нас хоть какую-то ценность. Свою честь и свою жизнь. Очередные полчаса пролетели со скоростью пули выпущенной из автомата.
 - Смотри, добрался, - крикнул спустя пару минут один из бойцов.
 Видя, как тому удалось змеей проскользнуть между камней, и достичь песчаного берега реки. Духи стреляли в него, но мы, прикрывая огнем, не жалели патронов, нещадно обрабатывали горы сталью. Возможно, кое-кто молился за него, но эти молитвы бог не услышал.
 Почти добравшись до воды, скользя по песку, как питон, руки солдата коснулась реки, и он опустил в неё голову. В тот момент наблюдателю показалось, что солдата убили. Но он ошибся. Его губы жадно хлебали жидкость, а на два всплеска недалеко от головы, тот не обратил внимания. Жажда терзала желудок. Напившись, он бросил в реку открытые фляги, ожидая, пока они наполнятся. Время тянулось настолько долго, что мне на мгновение показалось, что прошло не менее часа. Еще один песчаный куст от выстрела со стороны гор вырос недалеко от его правой ноги.
 Наконец большинство фляг было наполнено, и он побежал назад, тяжело отталкиваясь от сухого песка. До черных камней, где он мог спрятаться от пуль, звенящих вокруг него, оставалось около двадцати шагов. Ему удалось преодолеть их из последних сил, потеряв по пути несколько фляг. Наблюдатель заметил, как рядовой неожиданно замедлил бег, и дальше лишь шел, тяжело волоча в песке ноги. До камней оставалось шагов пять, когда он упал. Вода, вылившись из фляги, превратила песок вокруг него в маленькое болото. Но он продолжал ползти. Медленно. Из последних сил. И тут несколько пуль разорвали на его спине материал, мгновенно окрасившийся в черный цвет.
 - Всё, - обреченно молвил наблюдатель, заметив, как тело солдата затихло в шаге от валуна.
 Мгновенно огнь прекратился, словно духи отдавали дань уважения его героизму, погибшему ради своих товарищей. Прекратили стрелять и мы. Стволы автоматов раскалились до такой степени, что, прикоснувшись к ним пальцами, можно было, получить ожег. Кроме жажды, мучили тяжкие мысли, которые в независимости от нашего желания, поселились в наших головах. Безумие медленно вползало в извилины, и не всем удавалось выдавить его из себя.
 - Убит, - раздался чей-то обреченный голос, - можно мне сбегать за его флягами?
 - Давай, - Заколодяжного также как и всех мучила жажда. Чтобы избавиться от неё, он сосал пули. Лицо блестело от влаги, а руки кровоточили от порванных мозолей. В этот момент, обернувшись ко мне лицом, он что-то произнес, а я в его глазах прочитал такую тоску, что сжалось сердце. – Это мой солдат. – Тихо повторил он, уже ни к кому не обращаясь.
 Вернувшийся с флагами боец, принес лишь две полные водой. Но даже эти две фляги, распределенные между нами, по пять глотков, хоть ненадолго, но остудили горящие внутренности. Более вкусной воды я в жизни не пробовал. С молчаливого согласия солдат, я и Сергей хлебнули на один глоток больше. Тогда мне показалось, что выпей Заколодяжный всю воду, никто из бойцов не высказал бы ему своего порицания.
 После поглощенной воды, силы наши троекратно увеличились. Мысли обрели очертания, а тело энергию. Казалось, не вода это была, а целебное зелье.
 - Игорь, в том дувале, кажется, закрепился Шорников. Свяжемся с ним?
 - Думаешь Шорников? – в тот момент видение, где замполит падает в воду, казались мне сюрреалистической картинкой воспаленного мозга.
 Дом, о котором говорил Заколодяжный, находился на самом берегу реки, был обнесен невысоким дуваном, и мы знали, по выстрелам, что там скрывались наши солдаты. Для организации сплошной линии обороны просто необходима связь.
 - Не знаю. Но три работающих автомата я слышал.
 - Может мне сбегать? – задал я вопрос, подкрепленный лишь внутренним азартом.
 - Только осторожней, - напутствовал командир роты.
 Бег с препятствиями. 
 На высоте около трех километров бег, без соответствующей подготовки, превращается в перемещения в пространстве, напоминающее, спортивную ходьбу. Без вещмешка, лишь с одним автоматом и четырьмя магазинами от пулемета (в такие вмещается сорок пять патронов, а не тридцать, как в стандартный магазин в АК-74), я, скрываясь в узком пространстве между стеной дувана и вершиной, резко уходящей в небо, пробираюсь на корточках к открытому пространству. Чтобы постараться без потерь перебежать через дорогу.
 Ненадолго застыв за углом нашего дома, я всматриваюсь в открытое поле с разбросанными валунами. Реки за ними не видно. Просчитывая свой путь, я выбираю камни по крупней, чтобы скрыться за ними от пуль. Впереди справа лежат горы, почти отвесно смотрящие вверх, слева нагромождения валунов, валяющихся на желтом песке. Впереди метров тридцать ровного поля, на котором десяток трупов мятежников, самый ближний, в двадцати метрах от меня. За моей спиной стоит солдат. 
 - Товарищ лейтенант, вы куда?
 - Видишь вон там дом, на берегу реки?
 - А зачем?
 - Может кого из наших встречу.
 - Думаете, есть живые?
 - Посмотрим, - говорю я и, прошу, при необходимости прикрыть меня огнем, отталкиваюсь от стены и бегу в сторону недалеко стоящего домика.
 Возможно, мне раньше никогда не приходилось бегать с такой скоростью. Сердце зашлось в рваном ритме, разрывая грудную клетку. Воздух внезапно загустел, и чтобы проглотить его, приходилось рвать его зубами, пережевывая огромные куски. Виляя между валунами, как заяц, в тот момент я думал лишь о необходимости выполнить приказ. Конечно, это ребячество кажется сейчас глупым, но все так и было. Вот только могло ли быть в этом поступке спасение, мне до сих пор не ясно.
 Свист вокруг головы, мало, чем напоминал трели соловья. Но когда впереди под ногами дорога превратился в сплошные заросли песка, взметнувшиеся от пуль почти до пояса, а от свиста заложило уши, я, резко сменив темп и направление бега, ушел в сторону, не добежав до дома метров двадцати. Мне тогда оставалось преодолеть лишь открытое пространство дороги, да пару кюветов.
 Когда я начал свой бег, мой внутренний голос высказал мне все, что обо мне думает. Мое упорство, доконало его, но сейчас, когда из-под тяжелых ботинок вырывались клубы песка, как из-под колес гоночных машин на трассе Париж – Дакар, я прислушался к нему и свернул в сторону.
 Еще через секунду – две, я замер у черных ворот в хозяйственный блок, где пуштуны содержат животных. Считая, что мне повезло, я снял каску и вытер вспотевшее лицо. Пытаясь восстановить дыхание, согнулся пополам, и в этот момент в двери вонзилась пуля, как раз на уровне моей головы. Цепка оцарапала лицо. Не опусти я голову, и все, что сейчас написал, пришлось бы делать Сергею Заколодяжному.     
 Когда, возвращался, пригибаясь от выстрелов, по крышам хлева в наш дом, я услышал голос солдата, провожавшего меня в забег.
 - Я думал, что вам конец.
 Бег вымотал меня окончательно. Чего сейчас хотелось больше всего, так это хоть капельку вздремнуть. Доложив командиру, что пробраться в противоположный дом практический невозможно, я устроился в комнате с тяжелоранеными, не обращая внимания на трупный запах и огромных, зеленых мух, кружившихся над головой. Часы показывали одиннадцать двадцать две.
Одиннадцать тридцать дня. Третий круг Ада.С противоположного берега били снайпера, и наши потери возрастали с каждой минутой. Теряя сознание от жары, мы, чтобы не думать о воде, сосали пули. Пять глотков лишь притушили пламя, которое сейчас разгорается в груди, словно лесной огонь. Ладони покрылись волдырями, и кровоточили. К лицу невозможно прикоснуться, солнце сожгло кожу. Ломило в позвонке, и ныли суставы рук и ног. Но это сейчас не имело никакого значения.
 Уже час достает плотный огонь тяжелого пулемета ДШКа установленного в пятидесяти метрах выше по гребню. Его пули прошивают крышу, как раскаленное лезвие масло. Скрываясь от губительного огня, мы прижимались к дуванам или ползали по кровавой земле, извиваясь, как червяки в навозе, покрытые гарью выстрелов и пылью.
 Тем временем началась, черт знает, какая по счету, атака. Все, как и раньше, лишь по дороге и полю, покрытому валунами, душманы уже ползли, а не бежали. Радиостанция Р-159 работала как швейцарские часы. И в штабе батальона были осведомлены о каждом нашем шаге. Но ничего для спасения не сделали.
 - Что будем делать, Серега? – кричу я оглохшему, от выстрелов, командиру, выскочив из комнаты с зелеными мухами. Отдохнуть так и не удалось.
 - Есть идеи? – кричит он в ответ, прижимаясь к пыльной земле.
 Его лицо черное от пороховой гари дрожит в лихорадке. Боеприпасы к АГС давно кончились, и он, как и все остальные, отстреливается из автомата, высовываясь из-за дувана по пояс. Пули щелкают по стене трехэтажного здания, где на последнем этаже устроил ложе пулеметчик. От пыли режет глаза. Страшно. От мыслей и скорой смерти, танцующей перед нашими лицами стриптиз.
 Радист сидит в комнате с тяжелоранеными. Не выпуская из рук тангенту, он что-то говорит в эфир. Судя по голосу, просит помощи. Но я не слышу его. Меня трясет и по позвоночнику ползет холодок. Пробежав пространство внутреннего дворика, простреливаемое ДШК, я падаю перед ним.
 - Помогите, прошу вас. Чем можете. Нас окружили, в живых осталось только двадцать человек. Много раненых, - монотонно загружал он эфир.
 - Дай сюда, - шепчу я, он подает мне наушники.
 - Я – лейтенант Котов, прошу оказать поддержку артиллерией, - не соображая, что вываливаю, кричу в микрофон, чтоб лучше расслышали. – Мы закрепились в крайнем доме поселка Хара. Да, поселок Хара. Рассчитайте координаты по этому дому. Прибавьте метров пятьдесят, - я пригибаюсь от пуль, иногда, влетающих в комнату. – Вокруг душманы. Да, мы окружены. Срочно нужна помощь. Иначе всех раздавят.
 Если я и мог их о чем-то просить, то лишь вызвать огонь на себя, и сейчас, спустя тридцать пять лет, сидя, опираясь о стену своего жилища, я считаю, что был прав. Да, не все было сделано так, как в кино. И огонь был жидок. Да и ничего героического в той просьбе не было. Мелкий штришок войны. Было ли мне страшно, вызывая на себя огонь артиллерии? Не помню. И мне до сих пор не ясно, делалось ли что-либо по нашему спасению. Но жизнь тем и отличается от кино, что в жизни всегда есть место подлецам, и тварям всех мастей, не говоря о трусах, которых в том бою, если пересчитывать всех по пальцам, не хватит рук.
 - Выстрел, - донеслось из наушников. 
 Координаты поселка Хара приняли быстро и артиллеристы, точно рассчитали прицел и угломер. Иногда меня обуревает гордость за «бога войны». И если кому и молились наши бойцы, скрываясь за дуванами, то лишь ему.
 Первый снаряд расколол воздух впереди нас. Эфир сгустился до плотности воды, огненный смерч прокатился над нашими головами, срывая крыши ветхих домов. Душманов, оказавшись в эпицентре взрыва, разорвало на части, подбросив останки к небесам. Спустя время на землю пошлепались куски кровавого мяса и мозги. Воздух заволокло дымом и копотью. Белый свет вмиг померк. Снаряд разорвался, чуть не задев нас. Но мы были счастливы от точной работы канониров. О смерти в тот миг никто не думал.
 - Все живы? – заорал Заколодяжный.
 - Все, - ответило разноголосицей со всех сторон.
 Корректируя второй выстрел, я выдал погрешности, попросив перенести огонь еще метров на пятьдесят дальше. Все пригнулись в ожидании разрыва. Оглоушенные и покрытые пылью мы думали лишь о спасении.
 - Выстрел, - откликнулись наушники.
 Взрыв. Белое облако накрыло далекую вершину, не долетев до нас около двух километров. Снаряд упал в расположение второй роты, закрепившейся на горах на траектории выстрела, убив двоих. Когда нам это передали, первая мысль, вспоровшая извилины, была - жив ли Алик Мамыркулов. Стрельба велась на критической дальности, и снаряды задевали вершину.
 - Выстрел будет? – спросил я в микрофон, чувствуя неладное.
 Но нам отказали в поддержке артиллерии, и наши надежды сдулись, как лопнувший шарик. А душманы все лезли и лезли. Их крики раздавались рядом. И от этих криков по моей коже ползли волны ужаса. Мы уже знали, что делают с пленными советскими солдатами душманы. Живыми примерами были полны, как груздями корзина опытного грибника. Выкалывают глаза. Вспарывают животы. Отрубают головы. Такой смерти не хотел никто. Лучше уж в бою. В этот момент Сергей Заколодяжный подполз к радисту.
 - Вызывай «Воздух», - крикнул он ему, не слыша своего голоса.
 Над нами нависли скалы. Если бы на них прорвались два-три снайпера, нам всем бы пришел конец. Мы находились у них как на ладони у дьявола. 
 - Что там? – оглянувшись на стреляющих солдат, спросил Сергей, но радист продолжал повторять слова, словно заводной.
 - Говорят, «вертушек» не будет. Движки не тянут.
 Заколодяжный побледнел, слушая ответ. Как поздней оказалось, ему объяснили, что при высокой температуре и сильной разреженности воздуха движки вертолетов не тянут и в любой момент могут выйти из строя.
 - Это все пацаны. Вертушек не будет, - голос командира, вышедшего из низкой комнаты, стянул глотку петлей.
 Показалось, что нас уже похоронили. В доме, метрах пятидесяти напротив, который как мы думали, был занят Шорниковым, стрелять перестали полчаса назад. Одиночные очаги сопротивления были подавленны душманами еще утром. В душе мы все попрощались друг с другом. К двенадцати часам в нашем доме оставалось около двадцати боеспособных солдат. Даже легко раненые переносили боль на ногах, не покидая рубежей обороны. Сожалею, но я не могу назвать их  всех по именам, хотя они достойны того. Живые, преданные своими командирами, беззащитные перед ложью, уставшие и оглоушенные, сейчас готовились к смерти, не спеша, перебирая патроны, снаряжали магазины.
 Краткий перерыв в бою наступил три часа спустя, когда  большую часть роты, захлебнувшейся в воде и разорванную стальными пулями, снесло течением в тихую заводь в километре двух от места боя. Тогда мы не знали, что духи готовили решающую атаку, подтягивая резервы. Но и они не знали, что среди наших вертолетчиков найдется один, способный переломить ситуацию.
 Я оперся спиной о дуван и сполз к земле. Недалеко, в укрытии, снаряжал магазины патронами невысокий солдатик.
 - Дай, - попросил я его, кинув пустые магазины.
 Он вернул мне их полные патронами. Я закрыл глаза.
Двенадцать часов дня.
Толчок в плечо заставил меня мгновенно открыть глаза. Жара под шестьдесят. Нехватка воздуха и воды чувствуется каждой клеткой. Язык липнет к нёбу, рядом бредят раненые, по звуку, кусок гвоздя, царапающий стекло. Трупный запах, от которого невозможно избавится, даже прикрыв нос тряпкой, проникает в мозг.
 В состоянии сильнейшего стресса, когда от малейшего прикосновения рвутся нервы, горстка бойцов держит оборону в окружении превосходящего и прекрасно вооруженного противника, великолепно знающего местность. Нам только что отказали в артиллерийской поддержке, и помощи с воздуха. Но отдаваться в руки провидению мы не собирались.
 Я не помню, о чем мы тогда думали, нажимая на спусковые крючки.  Я не помню, каким богам мы молились, и молились ли. Но знаю точно, ни один из них на наши просьбы не откликнулся.
 Тем временем обстрел продолжался. Духи подкрались почти к стенам дувана, поливая его огнем. Еще немного и сотня врагов ринется, поминая Аллаха, на нас, чтобы смять, раздавить, уничтожить. Но тут раздался какой-то гул, напоминающий шум винтов. Даже трудно представить, какими эмоциями наполнились наши души.
 - Вертолет! - у Заколодяжного выступили на глазах слезы. Это был Ми-8.
 Сколько человек нам противостояло?
Ближе к вечеру я наблюдал за душманами, переправлявшихся на наш берег. Алик Мамыркулов (находившийся в полутора километрах дальше) подтвердил позднее, что тоже видел их, и добавил, что именно в ту секунду решил, что нам всем настал конец. По моим расчетам реку перешло около ста человек. С учетом тех, с кем сейчас воевали, общее число противника достигло ста пятидесяти человек. Можно предположить, что их потери составили около ста человек.
 Уже после боя, я лично 13 мая сосчитал трупы врага - двадцать восемь (эта цифра более реальна, чем 36, написанная мною ранее, все таки этот рассказ я писал спустя 2 года с того боя). Но у мусульман традиция хоронить тела до захода солнца. Этих видно в темноте просто не нашли. В рапортах командования бригады фигурировали цифры об отряде в сотню моджахедов, а их суммарные потери составили более двухсот человек. Но мне кажется, их было около сотни. Я видал плотные ряды атакующего врага, напоминающие кадры кинохроники второй мировой войны. Огнем АГС было уничтожено не менее тридцати – сорока человек. Еще столько же огнем наших автоматов.
 Спустя почти тридцать лет, я, опираясь о стену своего запущенного жилища, черкаю на полу цифры, высчитывая убитых нами врагов. Пытаюсь сосчитать всех. Человек пять положил Суровцев со своими ребятами. Пару духов зацепил Баранов Игорь. Человек двадцать пять завалил Заколодяжный. Я расстрелял семерых. Одного в черной робе у пулемета. Еще одного уложил, когда тот пытался прыгнуть нам на крышу. Двоих ближе к вечеру на тропе. И еще троих у горящего дома. Пулеметчик завалил человек десять, расстреляв их почти в упор. Остальные бойцы, возможно, одного, но прихватили. И того, сколько? Черт, опять сбился со счета. Начнем сначала. В самом начале завалили пацана-разведчика. Его считать или нет? Ладно, только для общего счета. 
Немного о Герое Советского Союза Шорникове,
             «подорвавшего себя на гранате».
13 мая 1980 года (через двое суток после боя) мы шли по дороге в сторону кишлака Хара, тяжело ступая в пыль и наслаждаясь тишиной, окружавшей нас. Это я, старший лейтенант Заколодяжный, старший лейтенант Мамыркулов, лейтенант Баранов, капитан Косинов, пара солдат.
 На следующее утро, после того как мы вышли из окружения, в поселок вошел третий батальон. Больше суток понадобилось похоронной команде, чтобы вывезти всех наших, лежащих на земле солдат. Трупами была покрыта земля до самих отрогов. Вертолеты сделали более десяти вылетов.
 Но мы об этом пока не знали, напряженно всматриваясь в воды Кунара.
 - Смотрите, товарищ капитан, - крикнул солдат, указывая на тихую заводь, с всплывшими трупами.
 - Осмотрите их, - приказал тот, подходя ближе, зажимая нос от ужасного запаха смерти.
 Тело замполита Шорникова было третьим, среди всплывших тел. В его левой руке был зажат пистолет. Солдатик, прыгнувший в воду, перевернул тело. Из спины замполита, в районе левой почки, из огромной раны от пули тяжелого пулемета, сочилась кровь. Были видны внутренности, успевшие выпасть и плавающие на поверхности заводи. Обе его кисти были целы.
 - Блядью буду, но представлю его к званию Героя Советского Союза, - мрачно, ни к кому не обращаясь, вывалил Косинов. Он чувствовал, как его вновь затягивает боевая лихорадка и начинает трясти, как будто он прикоснулся к оголенным проводам.
 Остальные молчали. Вполне вероятно, что Шорников расстрелял весь боезапас, как и лейтенант Баранов, добравшийся до расположения батальона к одиннадцати часам дня без единого патрона в автомате, и огонь вел из пистолета, пока пуля из станкового пулемета не оборвала его жизнь. Характер ранения говорил, что он был спиной к стрелявшему пулемету. И я помню (хотя до сих пор не уверен), что видел его смерть, когда он вбежал в реку.  Мне было жаль старшего лейтенанта. Но в тот момент я не знал, что на моих глазах рождается большая ложь.
 Позднее капитан Косинов придумает красивую легенду о «подвиге» своего друга. Интересная деталь, лейтенант Баранов до сих пор уверен, что именно я спас его от смерти, вытащив из реки, потерявшего сознание. Я поклялся говорить правду. Поэтому отвечаю. Не помню.
 В поселок Хара мы вступили под лучами горящего солнца в середине дня. Запах смерти все еще витал над домами. Серега Заколодяжный шел в стороне от нас, сдерживая в узде эмоции. Я видел, как побледнело его лицо. Возможно, одни и те же мысли проскользнули в наших извилинах. От нашего сгоревшего дома до штаба батальона по дороге было не более двух - трех километров. Путь пролегал вдоль вершин, и если бы, как ночь опустила на плечи черный саван, к нам отправили подмогу, мы ни за чтобы не отступили.
 Эх, Косинов, Косинов. Кавалер, бля, ордена Боевого Красного знамени.
Но продолжим. Двенадцать десять дня или что такое героизм.
Как правило, вертолеты Ми-8 летают парами. Один выполняет задание, второй прикрывает огнем. Этот прилетел ОДИН. Отработав высоту, он прошелся по полю, перед нашим домом. Странная вещь, из всего вертолетного полка на высоте около четырех километров при температуре 60 градусов Цельсия, движок «тянул» лишь у ОДНОГО Ми-8. Я выхватил в тот момент наушники у радиста, и, связавшись с бортом, попросил отработать и по дальним горам, забыв о ломоте в позвоночнике.
 - Ребята, как у вас? – спросил пилот, а мне хотелось реветь от счастья.
 Слушая его голос, уверенный, спокойный, рассудительный, в глубине души появлялось нечто новое, сильное, не способное сломаться под давлением обстоятельств. Я долго искал в себе название этого чувства, и, по-моему, нашел. Мужество. 
 Глотая слезы, я попросил его отработать поле перед нами.
 - Сделаем, парни.
 Надраенные НУРСы, с характерным звуком вырвались из своих насиженных мест, напоминая мятежникам о мощи Советской Армии. Я выглянул из-за дувана и увидел, как по полю, мелькая пятками, бегут духи, а им в спины бьет авиационная пушка. Все поле приподнялось, раскололось на тысячи осколков, и упало, взметнув тучу песка и гальки. Колоски разрывов пробежались по дороге, оставив на неё десятки трупов.
 - Спасибо, братишка, - заорал Заколодяжный, выпуская пулю за пулей.
 - Держитесь, - ответил мне пилот.
 Позднее, встретившись с ним на аэродроме, я увидел невысокого, сухощавого офицера. Он шел к нашему домику вместе с габаритным прапорщиком лет сорока. И мне показалось, что по летному полю идет Иисус Христос с апостолом Павлом.
Двенадцать тридцать – два часа  дня. Четвертый круг Ада.
Вертолет улетел, взмыв под облака. И сразу наступила тишина. Что-то треснуло в душе, когда я смотрел на удаляющуюся точку. Атак до самого вечера не было, лишь одиночные выстрелы выбивали из наших рядов зазевавшихся солдат. Уж и не помню сколько, но мне кажется, за этот период мы потеряли всего троих ранеными.
 Донимали мысли, копошившиеся в голове как трупные черви в теле мертвого и жажда. От зловонного запаха крови поташнивало. Все, чем могли помочь раненым, это вколоть им «лошадиную дозу» промедола, чтобы те тихо умерли. Жестокая необходимость порой превращала человека в животное. Стоны расхолаживали живых, а спасти тяжелораненых, мы были не в состоянии.
 - Помогите…. Пить….
 Сидящий у стены дувана солдат вынул оранжевый пакет, где хранился промедол, и вынул тюбик со шприцом. Стон, раздававшийся из комнаты, словно ручной пилой прошелся по его напряженным нервам. Он встал и вошел в темный проем, заживая нос. Когда вышел, стоны прекратились. На мой взгляд, медленно, словно подбирал слова, произнес.
 - Так для него будет лучше.
 До сих пор помню стоны одного парня, упорно просящего воды. Было это под вечер, когда небо медленно падало на нас, накрывая траурной вуалью. А, напившись остатками, собранными по крупицам из разных фляг, он скончался.
 - Пить, - неслось из темного нутра низкой комнаты, где лежали раненые. – Пить.
 - Еще один умер, - один из бойцов сел рядом с входом, куря сигарету.
 Все были подавленны. Начни сейчас атаку враг, сопротивления бы не встретил.
 - Что делать будем? – задал я вопрос Заколодяжному, устроившись рядом на земле.
 - Не знаю.
 - Может, прорвемся?
 - Нет. Положат, как курей. Дорога открыта всем ветрам.
 - А Косинов поможет?
 - Только советами, - кисло ухмыльнулся Заколодяжный, касаясь ладонями обгоревшего лица. Как и я, он был полон черными мыслями.
 К двум часам дня, если «уходили» тяжелые, мы накрывали их плащ- палатками. Перенести в другую комнату не было сил. Раненые, лежа в крови и фекалиях, под жужжащими мухами величиной с осколок снаряда, умирали от боли и удушья. Доносившиеся зловонные запахи сводили с ума. Я не знаю, о чем в тот момент думали еще живые парни, лежащие в той комнате. Но, уверен, мысли их были чернее, черного цвета.
 - Еще один умер, - раздался голос из проема.
 Мы почти не реагировали на эти сообщения, принимая их как должное. Сидящий недалеко от меня солдатик ел гречневую кашу. Серега наблюдал за передним краем, периодический покрикивая на бойцов. Солнце медленно скатывалось за горы. Еще час – два и коснется вершин своим краем. От сухости во рту не получались даже плевки. Я закрыл глаза, чувствуя, как тепло разливается по венам. Тяжелая голова упала на грудь. Это были короткие, как бросок ножа, минуты тишины. На выстрел я даже не среагировал. И открыл глаза, лишь услышав чей-то вскрик.
  Солдатик, недавно сидящий рядом, лежал на земле. Из его рта текла кровь. На стене, к которой он прислонялся, отпечаталось огромное рубиновое пятно и мозгового вещества. Посередине кровавого росчерка войны зияла черная отметина от пули. Я в ужасе прижался к стене дувана, не в силах перебороть дрожь.
 Его так и не занесли внутрь, где лежали остальные трупы, оставив во дворе, греться на солнце. Судя по возрасту, ему едва исполнилось девятнадцать. Когда я посмотрел на него, его веки медленно открывались, и мне на мгновение показалось, что в его зрачках я увидел отражение своего лица.
 А в наших телах не осталось жидкости даже на слезы.
Пятый круг Ада.
Над головой плыли белые облака. Синее небо резало глаза синевой. Черные горы возвышались над нами призраками судьбы. В тишине слышался шум реки. Одиночные выстрелы тревожили мир, но мы на них почти не реагировали. Не было ни сил, ни желания. Отяжелевшие тела мы уложили вдоль песчаной стены, таким образом, чтобы случайные пули не достали нас.
 То ужасное состояние, в котором мы находились после  нескольких часов непрерывного боя на жаре, при постоянной нехватке кислорода и воды, оключило центры разума в наших мозгах. Возникло состояние отупения и безысходности, усиленное отказом командования в поддержке огнем артиллерии и вертушками. Можно ли его назвать пустотой, к которой стремятся самураи – не знаю. Но это глубокое чувство ненависти за смерть товарищей, павших на наших глазах, эта скорбь, захлестнувшая сердца, возможно, подточила наше благоразумие.
 Я сидел недалеко от Заколодяжного, и жевал холодную рисовую кашу с мясом. Смерть двенадцати солдат обогатила нас сухим пайком, и мы, не стесняясь, набивали им пузо, хотя из опыта предыдущих войн знали, что при ранении, боль ожидает нас страшенная.
 Удивительно, но проблема, с которой мы сейчас столкнулись, заключалась в невозможности открыть банки, так как большинство бойцов штык-ножи с собой не взяло. Но не решаемых проблем не бывает, поэтому вскоре из нашего дома стали доноситься лишь характерные, для жующих челюстей, звуки.
 Серега сидел на камне, уплетая вторую банку каши, я заканчивал с первой. Раненых мы даже не пытались кормить. Большинство попаданий были в брюшную полость, шею и грудную клетку не позволяло им воспользоваться избытком пищи. Хуже всего пришлось бойцу с дыркой в глотке. Периодически он выходил из комнаты на солнце. Погреться. Жил он еще часов пять, как мог, сжимая тампоном отверстие от пули. Но стоило ему ослабить руку, как на его грудь рекой стекала черная кровь. Поддерживая в нем жизнь «промедолом», иногда, встречаясь с ним взглядом, мне казалось, что он просил меня не бросать его одного. Мы и не бросили. Он умер за час до того, как было принято решение прорываться сквозь кордоны духов. Но это случится позднее, а пока мы жевали кашу, ни о чем не думая.
 - Серега, может, попробуем по горам. Недалеко лежит дорога. Вот по ней потихоньку и к своим. А?
 - Лучше по реке, Игорь. Тащить на себе раненых по узкой тропе…. Не реально.
 Бойцы прислушивались к нашему трепу. А мы не слишком и скрывали от них наше безысходное положение и желание найти выход.
 - Ни артиллерии, ни авиации, - в раздумье произнес Заколодяжный.
 - Может Косинова попросить о помощи? – вслух подумал я. И, кажется, произнес это.     
 - Просил. Говорит, самих обложили.
 - Но у него же минометная батарея, две роты, человек двести набрется.
 - Говорил. Отвечает, что у самого солдат не хватает.
 - Душман с белым флагом, - прервал наблюдатель мой тихий разговор с Сергеем.
 Выглянув из-за дувана, мы увидели человека, стоявшего в двадцати метрах от нас, на крупном валуне, и махавшего палкой с привязанной белой тряпкой. Из сотен мыслей, мгновенно вползших в мою голову, ни одна не назвала его парламентером.
 - Сдается? – удивился я.
 - А хрен его знает? Мамедов, убери его к хренам.
 Снайпер уже держал духа в перекрестье прицела, и ждал лишь команды. Наживая курок, Мамедов, в глазах которого вспыхивали искры безумия, выстрелил точно, и почти мгновенно. После этого мир замер еще на полчаса. Словно неожиданно умер, захлебнувшись свинцом, как этот сбитый пулей, с утеса душман. Мы решили никого не жалеть, как не жалели нас. Напоминая смертельно раненую гадюку, мы думали лишь о том, чтобы больше врагов захватить с собой. Страх смерти медленно растворялся в окружающем трупном запахе.
Часы показывали шестнадцать двадцать.
Духота стекала по нашим телам соленым потом, пропитывая гимнастерки. Треснувшие губы кровоточили, тело ныло, словно когда-то попало под танк. Глаза слезились, и все трудней всасывался легкими воздух. Именно сейчас к нам грубо прикоснулась Смерть. Если до этой минуты фортуна к нам было благосклонна, оставив в живых, то сейчас мы сами ковали свое будущее. В строю находилось человек пятнадцать, способных держать оружие. Краткий отдых придал уверенность, в свои силы.
 Скрываясь за дуванами, мы с утра злобно огрызались, показывая зубы. Мне кажется, и мятежники поняли это - наступил перелом в бою. Они уже не лезли в штыковую, предпочитая снайперский огонь.
 Один душман пытался пробежаться по вершине, но я достал его короткой очередью. Еще одного завалил, когда он пытался навести на нас ствол пулемета. Он был в черной форме, как нам показалось, пакистанский инструктор. За время боя мы видели таких человек десять. Они отличались умелым перемещение в бою и быстрой стрельбой. Среди трупов, заваленных Заколодяжным из АГС, я видел еще одного.
 Тем временем надежда выжить была разрезана Зэком на равные доли и бережно вложена в наши души. Словно свечи на амвон. Смеркалось. В горах ночь падает на погоны внезапно. Как птичье дерьмо. Уже к девятнадцати темнота станет такой, что покажется, всем нам, выкололи глаза.
 - Давно хочу тебе сказать, - я медленно разомкнул треснувшие губы, прислонившись плечом к плечу Заколодяжного.
 - Ты о чем?
 - Не знаю, как начать…. В общем…. Ну если меня завалят, напиши отцу, что, мол, погиб как мужик. Я один у него. Без глупой лирики. Адрес есть у Князева. В книге учета личного состава.
 - Не рано себя хоронишь?
 - По-моему в самый раз, - над головой взвизгнуло, и пуля уткнулась в стену дома, взрыхлив кладку. По ощущениям, огонь нарастал.
 - Мы, Игорь, будем жить вечно, - ответил Серега Заколодяжный, и в тот момент мне хотелось ему верить.
Семнадцать часов. 
Тяжелые пулеметы, установленные в тридцати - сорока метрах над домом на склоне горы, все-таки подожгли деревянную крышу нашего дома. Темнело. Все пространство дворика простреливалось насквозь трассерами, со стороны напоминая китайскую иллюминацию. Сверкающие рои заполнили воздушное пространство, не позволяя перемещаться даже внутри дома. Если раньше нас защищали толстые стены дувана, то сейчас - лишь божий дух. Вот на крыше трехэтажного строения появился слабый дымок, затем первые стыдливые языки пламени, и, наконец, заполыхал весь верх.
 Один из бойцов пытался перебежать внутренний дворик, но был пробит крупнокалиберной пулей насквозь. Я ясно видел, как огненный шар медленно впился в его тело, выбивая из спины кровяную струю. Силой удара его отбросило метра на два, вывернув грудную клетку наружу. Обнажились белые кости, а обожженные внутренности, брызгая кровью, вывалились на песок.
 Еще один солдат, пытаясь скрыться от 12,7 миллиметровой смерти, выскочил из укрытия, и бросился к выходу, но пуля достала его, пробив голову в каске. Брызнувшая кровь замарала ворота черным пятном. В стиле Малевича. Обдав Заколодяжного густой струей гемоглобина.
 - Товарищ старший лейтенант, - позвал радист, - спрашивают, видели духов в черной форме?
 - Кто спрашивает?
 - Капитан Косинов.
 - Передай, что видели. И не одного. А еще лучше, пригласи его сюда, чтобы заодно сам и взглянул на них.
 Кое-что об ощущениях.
 Именно тогда во мне возникло новое чувство. Я видел полет тяжелой пули, знал, какой мой выстрел попадёт в цель до того, как нажму курок, мог уклоняться от очереди, выпущенной в меня, словно некто вселился в тело, охраняя от гибели. Появилась необычайная легкость в ногах, зоркость и полное отсутствие страха за свою жизнь. Мышцы, словно батарейки «энерджайзер» работали без устали, совершая тяжкий труд, а сознание, чистое и прозрачное, как родниковая вода, выдавало только верные решения.
 Возможно, такое чувство охватило не только меня. Я увидел, как один из бойцов, высунувшись по пояс, над дувалом, мгновенно произвел три одиночных выстрела.
 - Двоих точно задел, - резюмировал он.
 - Держи ту сторону, - крикнул я, указывая на вершины, которых коснулась тьма. Мне показалось, что в отблесках пламени горящей крыши по камням в нашу сторону спускаются несколько душманов.
 Способность видеть в темноте тренируется годами. Сейчас она появилась во мне, как мне показалось, из-за безысходности. Когда умерли все надежды, и тело решило само защищать себя. Исчезли страхи. Все ощущения, и обоняние и слух, и даже шестое чувство предвидения обострились как лезвие ножа. Возможно, это испытал не только я один.
 Порой цепные псы воспоминаний, спущенные провидением, когда на весах лежали наши жизни, рвали мое сознание, превращая в тупой механизм слепого случая. И ломая предубеждения, мне хотелось превратиться в маленького мальчика, решившего все свои проблемы, скрывшись под столом. Но хриплый лай этих псов перелицовывал меня на изнанку.
Я уже никогда не буду таким, каким был. В поиске вечного уюта, я, хотя бы в мыслях хочу быть самим собой. Последний раз. Если повезет. Мне страшно умереть. Особенно сейчас, когда я познал, ради чего живут люди. Ради чего пламенеют рассветы. Ради чего существует любовь. И познав это, мне останется лишь драться.
Семь часов вечера. О технике бросания гранат.
Из живых, жавшихся к стенам и земле полной окровавленных останков, скрываясь от обстрела, осталось человек двенадцать или тринадцать пацанов. Душманы в сумерках подкрались ближе и уже голоса раздавались по ту сторону дуванов. Но между нами лежала огромная пропасть, преодолеть которую они не могли: потому что у нас были гранаты, а у них - нет.
 - Игорь, слышишь? – Заколодяжный приложил к разбитым губам палец, так, когда хотят сказать «замри».
 Мы уже не отстреливались, понимая тщетность наших попыток. Упавшая на головы ночь позволяла обнаружить себя огнем автомата. Струя пламени, словно факел, загоралась на кончике ствола, выплевывая стальную смерть. Стреляли, только если видели. В упор.
 - Душманы? 
 Оборонительная граната Ф-1 имеет радиус сплошного поражения 200 метров. Так пишут в учебниках. На практике все иначе. Чтобы добиться максимального эффекта, мы, выдергивая чеку – это кольцо на запале, сжимали гранату большим пальцем, позволяя предохранительной скобе отлететь в сторону. Сейчас лишь ДВЕ - ТРИ секунды отделяют от взрыва. Так вот, за эти самые секунды, мы подбрасывали её в воздух, так, чтобы она взрывалась над головами мятежников, унося на небеса одного (лучше двух) правоверных. И тогда из их глоток вырвался крик ужаса. Он пронёсся по горам, и, отразившись от суровых скал, возвратился назад, к горящему дому. Мы орем в ответ. Уж и не помню, что. Но каждая фраза сочно приправлена матом. Пожалуй, мы лишь Аллаха не упомянули, пройдясь по душманам и их родственникам до девятого колена.
 - Давай еще, - орет Заколодяжный, сверкая глазами в темноте.
 И мы давали, израсходовав, более сорока штук, посадив вокруг нашего домика деревья из осколков, тротила и песка. На излете эмоций, мы вырвали у судьбы еще несколько мгновений жизни, понимая, что это, может быть, в последний раз.
Немного истины. Шестой круг Ада или за что я прогневил Бога?
Без художественных оборотов, постараюсь изложить сухие факты последних часов обороны. С темнотой, упавшей на плечи, началась третья фаза ожесточенного сражения за свои жизни. Она же была и самая тяжелая, с точки зрения психологии, ибо то, что я скажу, чудовищно по своему пониманию, и восприятию. Это, самые горестные, и самые жуткие часы, хотя сейчас я могу сказать это, пройдя не одну войну и не один бой. Те минуты до сих пор стоят перед глазами кровоточащей раной, и именно за них я до сих пор каюсь, и никак не добьюсь прощения.
 Мы были истощены морально и физический. Теперь я понимаю бойцов Великой Отечественной, рассказывающих о кровавых сражениях Второй мировой. Те дни словно перенеслись в горы Афганистана, чтобы проверить на прочность новое поколение русских солдат.
 Отбив атаку гранатами, я увидел лежащего у входа в наш дом Серегу Заколодяжного, выложившего перед собой три гранаты Ф-1, два магазина к автомату. Он все для себя решил. В тот момент мне показалось, что не будь в русском языке слова «героизм», его следовало придумать.
 - Нам отсюда не уйти, - тихо произнес он, заметив мою тень от пламени горевшей крыши.
 Мы перемещались по темным углам внутреннего дворика в грохоте автоматных и пулеметных огней, не отвечая в надежде, что пули – дуры, все же, имеют предрасположенность попадать в тех, кто обозначит себя ответным огнем. 
 Отвлекёмся.
Писать правду всегда тяжелей, чем ложь. Ложь похотлива. Помогает включить воображение, и невероятные события становятся реальностью, превратив трусов в героев. Ложь умна. Понимает, старая сука, что снести с пьедестала её Героев практически невозможно. Ложь коварна. В рукаве всегда держит пару тузов, чтобы при случае вывалить их на зеленое сукно. Ложь изумительна красива. А голос её нежен и приятен слуху, так, что слезы накатывают на глаза. Правда, наоборот, стыдлива и безобразна. Она неприхотлива, как пел Высоцкий, и беззастенчиво голая. Люди не любят её. Им подавай красивую Ложь. Рядом с ней и сам становишься красивей и мужественней. Как капитан Косинов. Но я буду говорить о голой Правде.
 Минуло семь часов вечера, когда пылающая крыша нестерпимым жаром прижимала нас к земле, заставляя искать темные углы, чтобы не попасть под пулю. Сознание судорожно искало выход, но не находила. Крикнув Заколодяжному, что я пойду на поиск тропы для отхода, вместе с двумя бойцами выполз в темноту, словно змея, оставляя на песке извилистый след.
 - Если не вернусь, ты знаешь, что делать, - прохрипел я ему.
 В отблесках пламени, скрываясь в тени валунов, мы продвигались по дороге, ведущей в горы, наконец, встали на ноги. Но даже в грохоте пулеметов и автоматов за спиной, были слышны удары подошв в железе о камни. Тогда я снял горные ботинки, приказав солдатам ждать внизу, так как тропа резко ползла вверх. Толстые шерстяные носки скрывали мою поступь. Оглянувшись на пылающий дом, содрогнулся, впервые увидев, как выглядит ад.
 Тихо продвигаясь вверх, и слыша барабанившее в ребра сердце, я молил уж и не знаю кого, чтобы его стук, не достиг ушей духов, которые стояли в трех-четырех шагах от меня. В холодном поте, я судорожно сжал автомат, ставший неожиданно тяжелым. Один из них был вооружен автоматом АКМ с металлическим рожком, отражавшим пламя, оружие второго я не заметил. Подчиняясь рефлексу, а не здравому смыслу, я выпустил в них длинную очередь и затем прыгнул со скалы. 
 Сколько я летел, не помню, словно оказался в каком-то фантастическом фильме в главной роли. Обрывая ногти, я падал вниз, сдирая кожу с коленей, разрывая мышцы. Смерть танцевала перед глазами кан-кан. Упав в песок, до меня дошло, что я остался один в кромешной мгле. И впервые услышал, как лопаются от напряжения нервы, одна, за одной с хрустальным звоном, погружая меня в омут безумия. Где-то сверху слышалась стрельба, крики, раздался грохот падающих камней. Мне показалось, что меня преследуют, и я кинулся бежать сломя голову и, не разбирая дороги. Неожиданно впереди замаячила река. В темноте вода отражает вспыхнувшие на небе звезды. Задыхаясь от страха и быстрого бега, я погрузился в реку, наступив на полярную звезду. Безумие что-то нашептывало мне в ухо, а руки, державшие автомат, были напряжены до такой степени, что от малейшего шороха, я был готов нажать курок.
 И в это момент, когда я еще не справился со своими бесами, из тьмы на меня выступили три тени, словно призраки Ада, сверкая зрачками. Мне показалось, что это убитые мною духи вернулись за мной. Я нажал курок, и лишь услышав звонкий крик «мама», понял, что сделал. Меня затрясло от внезапного осмысления, что я убил своего солдата.
 Никто и никогда, из тех, кто был со мной рядом, не предъявлял счета, не пытался напомнить об этом, не унижал меня или оскорблял презрительными намеками. Этот крест я до сих пор тащу на своих плечах. Расскаивание до сих пор во мне. Уверен, что подлецы с удовольствием станцуют на моих костях. Что ж, это их право. Мне нет необходимости искать у них прощения. Этим рассказом я сделал это сам. Без чьей либо помощи.
В ту минуту мне просто хотелось умереть. Я нырнул в воду, чтобы смыть неожиданно появившиеся слезы. Проклятая ночь вволю поиздевалась надо мной, танцуя свой дьявольский танец. В этот момент подтянулись остальные, в том числе и Заколодяжный. Он до сих пор не отошел от горячки рукопашного боя. Но я видел, что и он на грани истощения физических и духовных сил. Все тащили на плечах раненых, с трудом передвигая ноги. Остатки преданной роты, усталые, изнеможенные, вырвались из окружения с боем. В кромешной темноте. Если они и видели, что я совершил, то ни одного слова осуждения не услышал.
 - Там еще остались трое раненых, - он тяжело дышал, и я понял, что у него просто не осталось сил. Толкни его, и он упадет в мокрый песок.
 Рядом с ним стояли солдаты, сгибаясь от непомерной тяжести, свалившейся на их плечи. В этот момент, мне захотелось сделать для каждого из них что-то важное. Чем-то помочь. Поверите, но желание  прикрыть их отход вспыхнул в моих мозгах свечой, зажженной чьей-то доброй рукой. В тот момент я сам себя хотел поставить к стенке.
 - Серега, я прикрою, уходи, - прошептал я командиру. И попросил у оставшихся бойцов гранаты. С черными от внутренней боли глазами, они отдавали мне последнее. Собрав штук десять, я, сменив магазин своего АК-74, пошел вдоль берега к пылающему дому, мокрый, с одной единственной целью. Окончательно попрощавшись с друзьями. Что в тот момент я чувствовал? Вы думаете, что я мог что-либо чувствовать?
 Дорога к пылающему дому была недолгой. Я шел, почти не скрываясь, в полный рост, думая лишь о старухе с косой. Мне кажется, я молил Бога о смерти. В миг, когда я,  надавив спусковой крючок, услышал вскрик «мама», мне показалось, что разрушился весь мой, собранный по крупицам мир. Что он неожиданно потерял свою ось, медленно раскалываясь в сердце.
 Практический абсолютная темнота освещалась пламенем огромного костра, освещая участок суши под название Хара. До горящего дома оставалось немногим больше тридцати метров, когда я увидел духов в отблеске пылающего огня. Они скрывались за валуном. Их сгорбленные спины напомнили мне о моих страхах. Не раздумывая, я бросил гранаты одна за одной, надеясь, что осколки заденут меня. И тогда, кажется, я истратил весь свой запас, оставив лишь одну. Для себя. Не уверен, но возможно я видел их глаза во вспышке разрывов. Они стояли на ногах, а вокруг них вырастали деревья с ярко-красной кроной. Еще одного я встретил левее того места, бредущим среди камней (а может, это был один из них?). Он был очень молод и худ, с трудом нес свое оружие - длинную винтовку. Возможно, был ранен. Этого я забил автоматом, нанося удары стволом в голову и грудь. Ожесточенно, чувствуя, как в хлюпающих звуках мое оружие проваливается в его тело. До сих пор удивлен, почему он тогда не кричал? 
 И вдруг…
 Именно тогда я понял, что Бога нет. И все слухи о нем, всего лишь слухи. Если бы он был, он не позволил мне услышать то, что я слышал своими ушами. Это был крик помощи, пронзительный, вспоровший ночь насквозь, долетевший до звезд и павший на меня кровавым ливнем, преследуя который год. Крик отчаяния и боли, оставшихся в доме раненых, до сих пор стоит в ушах. Он пронесся по темному берегу, достигнув тех, кто ждал у реки. А у них не было сил даже оглянуться.
 - Помогите, ребята.
 - Не надо!
 - Ребята-а-а-а…
 Он сковал мои мышцы, словно кандалами. Мне показалось, что вместо крови в моих венах потекла холодная ртуть. Я стоял, не в силах пошевелится. И я не помню, как, оказался на берегу реки, как упал в песок и, выставив автомат, сорвал чеку с последней гранаты, зажатой в левой руке. Помню лишь, что смерть легла рядом и её ледяное дыхание, касалось моих пяток. Серега, почему ты не дал мне тогда умереть?
 Его голос раздался чуть в стороне.
 - Игорь, - я удивился, откуда душманы знают мое имя. – Игорь, без ТЕБЯ мы не уйдем. Ты где? Игорь… - и все вновь встало на свои места. Возможно, в тот миг ближе человека для меня просто не было. И я, помню, что от этих слов, мне захотелось зареветь.
Дорога домой. Седьмой круг Ада.
Затопив АГС и автоматы убитых, мы шли по шею в ледяной воде, таща на спинах раненых. Скользя ботинками по донным камням, мы думали лишь о том, чтобы душманы, преследующие нас, не догадались осмотреть черную воду. Их яркие фонарики скользили в стороне по дороге, лежащей выше. А голоса порой вспарывали ночь. Иногда мы замирали, вслушиваясь в удары своего сердца. А я до сих пор сжимал гранату Ф-1 в левом кулаке.
 Холод сковывал мышцы и зубы, но мы держались на внутреннем огне, не позволяя сознанию, вывалится из головы. Раненый сжимал мою глотку, а мне хотелось сбросить его в воду, чтобы не мешал вдыхать. Я, в тот момент, не знал, что несу уже труп.
 Не знаю, сколько часов мы шли. Может час, может два. Луна показалась из-за гор и осветила мир в бледно-голубые тона. А за сколько времени можно пройти три километра по шею в воде, не превышающей десяти градусов, с ранеными за спиной? Медики утверждают, что в холоде смерть наступает на пятой минуте. Врут они. Черная кровь товарищей отмечала наш путь.
 В тихой  заводи, когда крики душманов стали доноситься далеко за спиной, мы остановились, чтобы хоть немного перевести дух. Вокруг, в ярко синих звездах, плавали трупы. Оттолкнув качающиеся в волнах тела, прибитые к берегу, мы выползали на берег, от усталости засыпая на сырых камнях. И в этот момент услышали голос.
 - Стой, кто идет?
 - Наши, - я, с мокрыми от слез глазами, обнял бойца, не в силах, что-либо произнести.
 «Радостная» встреча.
Все остальное воспринималось бредом. Помню, когда мы пришли в расположение штаба батальона, ВСЁ руководство мило спало, перед этим обильно поужинав. Затем, на следующий день, нас допросили. Партию вел некий невысокий генерал в камуфляже, специально прилетевший к нам в два часа дня на вертолете, движки которого не тянут на высоте. Он выслушал доклад старшего лейтенанта Заколодяжного, не перебивая.
Рядом с ним стоял комбриг Смирнов. Молчал все время беседы. О чем (интересно) он тогда думал?
 - И что вы стали делать? – пока спокойно доносился до меня голос генерала, когда он говорил с Заколодяжным, стоящим перед ним в разодранной форме. – Вы, хотя бы форму привели в порядок.
 - Организовали оборону в доме, который заняли около девяти утра. К тому моменту от роты осталось около сорока человек.
 - А минометчики где были?
 - Они потеряли ствол, плиту и двуногу. Когда начался обстрел. Да и было их всего двое. Остальные убиты.
 - Так вы утверждаете, что видели кого-то там, в черной форме?
 - Так точно, товарищ генерал.
 - И где они? Куда пошли? Разведку провели?
 - Какая разведка? Мы вышли к своим, в 21.00.
 Затем короткая беседа со мной. Ничего существенного.
 Затем нас всех сфотографировали. На память. Как трофей.
 
Вернуться

 



Нравится Друзья
 

Дата: 26.06.2017 г.
Время: 8 ч. 27 мин.

26 Июня 2017 г.
Пн   5121926
Вт   6132027
Ср   7142128
Чт18152229
Пт29162330
Сб3101724   
Вс4111825   

на сайте
Гостей: 25
Пользователей: 0
Поисковых роботов: 1
Yandex;
Всего: 26

[AD] [AD] [AD]
[AD] Раскрутка сайта, контекстная реклама [AD] [AD]
Проверить тиц и PR free search engine website submission top optimization

                                                                                © 2007-2017 г. Все права принадлежат Котову Игорю Владимировичу и защищены Законом.